На прошлой неделе в Москве состоялась презентация книги Сабин Мельхиор-Бонне «Женский смех. История власти», выпущенной издательством «Новое литературное обозрение» в конце прошлого года. Мероприятие прошло в пространстве Des Esseintes Library, где участники обсуждали, почему «мы смеемся, когда нам страшно», как смех стал табу и может ли современная женщина смеяться свободно. Подробности можно узнать в репортаже литературной обозревательницы «Реального времени» Екатерины Петровой.
Сабин Мельхиор-Бонне, французский историк и исследователь эмоций и культурных практик повседневности, в своей книге анализирует исторические корни табу, связанных с женским смехом. Она показывает, как женщины постепенно получили право смеяться и шутить, связывая эту динамику с процессами эмансипации и культурных трансформаций в Европе.
Людмила Запорожцева, профессор Школы коммуникаций НИУ ВШЭ, отметила, что для Мельхиор-Бонне смех — это знак, обладающий гендером и другими значениями. «Смех обретает разные измерения в различные эпохи и в рамках одной эпохи», — подчеркнула она. По словам Запорожцевой, интерес к книге заключается в том, что автор анализирует смех в различных исторических и культурных контекстах.
Михаил Постников, модератор мероприятия и представитель издательства, отметил, что смех находится «на точке разрыва между естественным и попадающим в культурные рамки». Он добавил, что именно из этого разрыва возникают гендерные и классовые аспекты, которые затрагивают женщин, которым на протяжении истории мешали смеяться.
Наталья Долгорукова, кандидат филологических наук, указала на библейскую традицию, где женщине уже запрещали смеяться. Например, о жизни Сары, смеющейся над своей беременностью в возрасте девяноста лет, говорится в Библии, и этот смех не был одобрен. «Библейская парадигма запрещала женщине смеяться громко», — добавила она.
Марыся Пророкова, кандидат философских наук, связывает возникновение запретительных практик с разделением человеческой природы на духовное и телесное. «Смех, относящийся к телесному, становится запретным в культурном смысле», — отметила она.
Запорожцева также подчеркнула, что речь не идет об универсальном запрете на смех: «Смех как физиологическая реакция всегда существовал. Мы говорим о нормативах, которые складывались в разных культурах». Таким образом, в историческом контексте женский смех стал контролируемым и ограниченным.
Людмила Запорожцева обратила внимание на то, что в архаических обществах смех и плач рассматривались как часть экстатических практик, имеющих сильное символическое значение. «Экстаз понимался как выход из себя и трансформацию, и это воспринималось как опасное состояние», — добавила она.
В христианской культуре, по словам Долгоруковой, ранние авторы осуждали смех в целом. Например, Климент Александрийский утверждал, что смех уродует божественные черты лица. «Спор о том, смеялся ли Христос, отражает двойственность отношения к смеху», — уточнила она.
Современная исламская традиция также не одобряет открытого смеха у женщин. Запорожцева отметила, что «закрывая лицо, в традиционных культурах закрывают любую демонстрацию эмоций». Таким образом, смех становится нерепрезентируемым.
В эпоху модерна произошла смена инструментов контроля, но секуляризация не привела к освобождению женского смеха. Пророкова подчеркивает, что научный дискурс стал новым инструментом контроля, используя вместо религиозных директив свои открытия и знания.
Смех в модерне трактовался как проявление «некоторой нервозной слабости», а саму женщину описывали как существо, удаленное от мира разума. «С одной стороны, женщине приписываются свойства, которые отдаляют ее от мира интеллекта, с другой — от нее ожидается именно такое поведение», — отметила Пророкова.
В эпоху Просвещения, как подчеркивает Запорожцева, смех оказался на периферии культуры. «Проект Просвещения — это разум. Разум серьезен, смеху нет места», — добавила она. В XIX—XX веках исторические потрясения также не оставили места для смеха.
По словам Запорожцевой, в модерной эпохе женщине разрешали смеяться, когда она достигала власти. «Даже Екатерина II позволяла себе иронические жесты», — заметил Постников. Однако и в романтизме женщины оставались в стороне от культурного производства.
Долгорукова отметила, что смех стал предметом исторического анализа, и маргинальные темы, такие как эмоции и история женщин, стали центральными в гуманитарном знании XX века. Пророкова добавила, что смех стал товаром, комодифицировался в массовой культуре, и женщины стали проводниками экономики эмоций.
Современные женщины могут смеяться свободно, но вопрос остается открытым: позволено ли им быть серьезными и делать серьезные открытия? Запорожцева предложила сместить ракурс вопроса, отметив, что в условиях, где смех стал частью индустрии развлечений, пространство серьезности может оказаться ограниченным.
Долгорукова подчеркнула, что смех историчен: «Смех, который мы видим в архаике, был возрождающим, но с эпохой Возрождения он стал более ироничным». В результате современный смех часто выполняет функцию защитного механизма.
Таким образом, смех представляет собой исторически изменчивую практику — от сакрального и табуированного до элемента индустрии развлечений и предмета академического анализа. Книга Мельхиор-Бонне «Женский смех. История власти» фиксирует эту траекторию, показывая, как вопрос о праве женщины смеяться решался в конкретных культурных и социальных условиях.